СЛЕДЫ НА ПЕСКЕ

Из серии Братья наши меньшие.

Сверху садик выглядел каким-то игрушечным, безумно изумрудным и даже неправдоподобным. Я стоял на открытой площадке на крыше нашего оффиса и безмятежно пялился на проезжающие в двадцати двух этажах внизу подо мной маленькие машинки, на перебегающих у них под носом пешеходов, на наглых курьеров, бросающих свои размалеваные микроавтобусы прямо посреди улицы «вторым корпусом», и на молоденьких секретарш и престарелых адвокатесс с какими-то подающими надежду или уже давно потерявшими ее мужчинами в садике на седьмом этаже. Крышу над огромным входом и фойе в наше здание превратили в какой-то китайско-японский шедевр садостроения задолго до нашего вселения сюда. Я тоже заскакиваю туда время от времени – сьесть суши с ресторанчика внизу в обед или просто походить по красивым кирпичным дорожкам и подышать свежей травяной сыростью с утра. Но нашу голо-бетонную площадку с парапетом на самом верху я тоже люблю. Здесь очень легко и как-то без надрыва можно поболтать с коллегой, вышедшим перекурить с обязательной чашкой каппучино или эспрессо, и решить какой-нибудь вопрос, давно застрявший в зубах и на который не хватает отведеного контрактом 8 часового рабочего дня. Да и 8 часов эти условные. С первых дней работы я выезжаю из дому в начале седьмого – малейшачя задержка с отьездом грозит превращением приятного 15-минутного пасторально-минорного пассажа вдоль утренего моря в 45 минутную мажорно-надрывную тягомотину в запруженых до предела улицах. Посему на работе я появляюсь одним из первых и относительно свежим и оптимистичным. Но за час до начала. Хотя… чем торчать в пробках, лучше истратить этот час за текучкой, которая решается как-то быстро и ненавязчиво. Или походить в почти пустом садике. Или просто постоять с чашкой горячего свежего кофе с видом на море в дымке, на мост, соединяющий как пуповина, спальный север с деловым центром, на просыпающийся или никогда не засыпающий полностью город под ногами и на фантастические, никогда не повторяющиеся восходы солнца.
И даже под дождем, который здесь случается весьма регулярно и не вовремя, мокрые улицы сверху выглядят привлекательно и загадочно, как женщина под зонтиком и плащем – никогда не знаешь, что там, юное воздушное создание или старая, обозленая протекающими туфлями стерва… Хотя, кто сказал, что юное создание не может быть стервой??

Но сегодня дождя не было и вид сверху был шикарно-ленивым. Пятница, посему в оффис разрешается приезжать в «расслабленном» виде и вместо традиционных темных костюмов мужчин с галстуками от Гуччи или с распродажи за углом и запакованых в черное женщин (черное белье это сексуально, а черный костюм мне скорее напоминает похороны… Наверное, похороны юности и женственности) там и сям мелькают джинсы, рубашки, к которым никакой галстук не присобачишь, легкомысленые бретельки и даже обнаженые пупки с пирсингом более молодой и продвинутой или просто не слишком толстой женской половины…

Вид сверху сродни виду с мостика судна – такая же широкая перспектива и такая же удаленость от ежеминутной суеты и мишуры жизни… На мостике я провел добрую половину своей жизни. Вначале зеленым новичком, первой заповедью которого было «ничего не трогай». Довольно быстро пугающе-загадочное нагромождение сотен пультов, приборов и просто каких-то кнопок и выключателей становилось понятным, логическим и умно продуманым, а нахождение на мостике превращалось из тяжкой повинности в интересную и увлекательную работу. И ни с чем не сравнимое ощущение удовлетворенности, граничащей с гордостью, когда со временем ты остаешься один на один с морем и многотысячетонная махина стоимостью несколько десятков миллионов рублей или долларов, с тысячами тонн груза на борту и тремя десятками человеческих жизней, которые по определению вообще бесценны, подчиняется малейшему движению твоей руки, легко меняя курс… И так же, как и город, судно никогда не засыпает полностью. Всегда есть кто-то на мостике или на палубе, и в машине. Вахта…

Потом я был капитаном и мостик часто становился и каютой и спальней и каюткомпанией на долгие часы а порой и дни, когда судно шло куда-нибудь в Питер или продвигалось вверх по извилистой Луаре. Поскольку капитан всегда обязан быть на мостике в сложной ситуации. А сложной она иногда становилась стремительно. И даже специальный сигнал использовался, если капитана не могли найти быстро по телефону – один короткий звонок авральной сигнализации. Со временем в дополнение к телефонам и звонкам добавились портативные «волки-толки» или официально УКВ станции. Но нет-нет да и звякнет на судне короткий звонок – ситуация сложная…

И рассветы и закаты, увиденые с мостика, вполне подпадают под определение «жить и умереть»… Самые красивые запомнились как раз не в Париже, где они должны были быть «сиреневыми» по классикам и загадочным романам, а были серыми, а в Южной части Тихого океана на полпути из Сингапура к Дурбану… Они, действително, были сиреневыми.

А шторма… Шторм на море выглядит совсем по-другому, чем буря на берегу. Какую-ту неделю назад я был в Тауранге – свирепый ветер свыше 100 км, огромные волны накатывают на пустой пляж, типичная картина шторма из любого голливудского фильма… а в квартале от моря o разгуле стихии напоминал только рокот наката да шум деревьев. Дома в городе прикрывают друг друга и прячутся за высокими деревьями или заборами. На море же спрятаться некуда. Да и с самого начала вам вбивают в голову простую истину морэкономики «судно приносит доход только когда на ходу». Поэтому в подавляющем большинстве случаев суда всегда встречают шторм с открытым забралом. И терпеливо продолжают двигаться в направлении следующего порта. Иногда отворачивают немного или снижают скорость, чтоб уменьшить воздействие ударов о волны, но упорно продолжают двигаться вперед, переваливаясь с волны на волну. Эдакие вечные странники…

Многие моряки вспоминают шторма не сколько по географии, времени года, силе ветра или высоте волны, а по качке. По несколько дней кряду судно валится с борта на борт, иногда накреняясь до 30 градусов, иногда и больше, подвергая наш расслабленый тысячелетиями жизни на земле, а не на дереве, вестибуллярный аппарат огромным перегрузкам. Принято считать, что морской болезни подвержены только новички. На самом деле от качки страдают все, только начинающие переносят все это тяжелее. Со временем же человеческий организм привыкает и к этому «экстриму» и реагирует на раздражение не так бурно, как на первых порах. На смену ужасающим, выворачивающим наизнанку приступам рвоты приходит бессоница, головная боль, чувство усталости. Некоторые же проявляют самые невероятные метаморфозы – до сих пор помню одного механика, испытующего самую настоящую буллимию во время шторма, при этом, чем сильнее качало, тем больше он ел. Что особой сложности не представляло, поскольку большая часть экипажа во время качки все же испытывала потерю аппетита.

Страдали от качки не только моряки, но и их имущество. Судовое имущество, как и любое другое, всегда делилось на две неравные категории – ввереное и личное. К ввереному относилось все - от самого парохода и груза до стеклотары и продуктов. А вот личное у каждого было свое – дорогая сердцу фотография в рамочке на столе, где вы сидели в обнимку с полупьяным тестем на шашлыках у недостроеной дачи, возле Вас примостился младший наследник, а задний план заполнялся расплывшейся от гордости, дармовой выпивки и отстутствия контроля за весом тещей, уставшей, но довольной поездкой на природу, женой и вечно на что-то недовольным старшим сыном-подростком. Антураж и состав менялся от каюты к каюте, но фотографии в рамочках присутствовали часто. Так же как и домашние консервы, гордо именуемые «закрутками». В холодильнике или где-нибудь в рундуке всегда можно было без особого труда найти баночку маринованых грибочков, огурчиков, домашней икорки из синеньких, или, на худой случай трехлитровую банку помидор, вишен и, конечно же, сала… Да и судовая артелка подбрасывала в не такой уж и скудный паек моряка все чем богаты были склады Торгмортранса. И поверьте мне, нищими они не были никогда…

Ввереное имущество по теории должно было беречься и лелеятся, как зеница ока, о чем многократно, настойчиво и безаппеляционно повторялось на страницах многочисленых уставов, директив и должностных инструкций. В случае же порчи из-за экстремальных погодных условий оно подлежало списанию. При этом если списывали само судно, то из-за размера убытков капитан мог без особых усилий совершить поездку за казеный счет туда, куда Макар телят не гоняет. Но если же речь шла о какой-то побитой стеклотаре, то достаточно было судового акта, подписаного самим артельщиком и членами общественности, гордо именуемыми судовой комитет и хозкомиссия, а на самом деле боцманом, элетромехаником или токарем. Почему-то имено эти должности чаще всего участвовали в «общественой» жизни. В дальнейшем акт подмахивал не глядя капитан и имущество переставало существовать уже официально. В следующем порту его заменяли или пополняли…

Личное же имущество замене за казеный счет не подлежало. Нет,конечно же были какие-то правила, их даже в Колдоговор вносили, что-то типа «в случае полной гибели судна и потери имущества члена экипажа ему полагается какая-то там компенсация» . Но это в случае полной потери. А гибли суда далеко не каждый год, да и повод этот был из разряда «в машину попал метеорит». Посему о личном имуществе каждый заботился лично. При первых признаках приближающегося ненастья, припасеные прошлым летом запасы вместе с фотографиями и накопившейся отоваркой, укладывались в укромный уголок или в ящик под койкой. Все что не помещалось в угол, тщателнейшим образом, не жалея казеной веревки увязывались, или, выражаясь по-флотски, принайтовывались к палубе, переборкам, к столу и т.д. Особое же внимание уделялось холодильнику, его найтовали с особой тщателностью. Не только из-за реальной угрозы увидеть тещины закрутки со вздутыми крышками, но и из-за перспективы провести следующий год-полтора хлебая теплую воду (или водку). Поскольку холодильник это не венгерское «Лечо» в банках по 760 грамм - списать его еще как-то можно, а вот чтоб выписать и получить новый уйдет время вполне достаточное для вашего младшего-детсадовца закончить третий класс средней школы.

…Володя был человеком рассудительным и основательным. О чем свидетельствала табличка «Токарь-кладовщик», уже несколько лет гордо красовавшаяся на двери его каюты. А на переборке над столом еще более гордо развевался вымпел «Лучший токарь ЧМП». И хоть все знали, что такие вымпелы выдают помполитам пачками ежегодно в парткоме для распределения на каждом судне, особой роли это не играло. Во-первых, могли и вообще не дать, а, во-вторых, вымпел был вполне заслуженый и токарем Володя был, как говорится, от Бога.

Несколько месяцев назад Володя, мягко говоря, попал в просак, или,попросту, опростоволосился. Нет, он не запорол дефицитное кольцо поршня клапана главного двигателя, оказавшееся последним посреди океана. Такого с ним не случалось со времен практиканства на Одесском СРЗ2. Да и там на это никто не обращал внимания, поскольку растачивали они дырки в молотках, идущих под общим названием «товары народного потребления». В которых брака никогда не было. Их отправляли на прилавки как есть. То есть без ручек. Незадачливый покупатель потом еще долго искал где купить ручку, которая по закону плановой экономики всегда продавалась в другом магазине. Это на диком западе с его акульими рыночными законами за покупателем гонялись и даже ублажали его. Скидками или там подарками. Представляете магазин Хозтовары на Новом рынке в Одессе в конце 70-ых… Уставшему от жары, шума и долгой дороги покупателю, припершемуся за молотком откуда-то с Цыпал или Парканов с первым автобусом, завмаг Семен Захарович и продавщица Бэлла Львовна, в быту его же теща, со счастливыми улыбками на все 32 золотых зуба, предлагают на выбор с полдюжины молотков и в качестве приза бесплатно полкило гвоздей или банку просроченой олифы? И в том, что ручка не подходила к дырке покупатель потом долго еще винил обстоятельяства, евреев или коммунистов, в зависимости от настроения и политориентации, возможно, даже самого себя, а не безымяного, далекого и неизвестного Володю. Посему чувство невыполненого долга Володину душу не терзало. Терзали же воспоминания.

…Откуда попало ядро в рундук не помнил даже сам Володя. То ли по по свойственной всем украинцам привычке «в куркульском хозяйстве все пригодится» и «нет плохих вещей, есть плохие хозяева» прихватил , проходя мимо спортзала, ненужное бесхозное ядро для толкания. То ли подарили на какой-то пьянке по поводу дня рождения. Или просто «зацепил» в надежде рассточить и что-то сделать да так и забыл. Но ядро тихо-мирно дремало в углу рундука прикрытое свалившимися спортивными штанами в краске с последней фотографии на недостроеной даче.

О приближении шторма экипаж был извещен заблаговременно. В аккурат в 12.55 дня. Вместе со сводкой о движении судна второй, на тот момент, помощник Алик Корнилов, голосом Левитана, сообщающего, что «после тяжелых кровопролитных боев Советские войска оставили Киев», после всех этих нужных и не очень координат, скорости и пр. аттрибутов, добавил:
- В связи с подходом судна к штормовой зоне всем членам экипажа закрепить имущество в жилых и служебных помещениях.

Кортоко и ясно. Флот вообще отличает от земной расслабухи многое. В частности наличие дисциплины и порядка. Команды отдаются короткие и понятные. Потому что на длиные нет времени. И выполнение их не требует особого напряжения серого вещества. Сказали «аврал», значит подошли к порту и скоро будет швартовка, матюкнулся и побежал одеваться «по сезону».

Сводку всегда передавали в конце обеденного перерыва, чтобы напомнить прикорнувшим членам экипажа о необходимости возвращаться к трудовым обязанностям. Посему Володя воспользовался оставшимися 5 минутами прерыва и прихватив добрых 15 минут рабочего времени, тщательно все закрепил в своем жилом помещении. Потом так же тщательно еще с полчаса найтовал ввереное имущество в токарке. Покачивать начало только к ужину. На судне очень устойчиво деление суток не на часы и минуты, а на приемы пищи. Нормальный моряк никогда не скажет в 08.00 или 16.45, а «после завтрака» или «перед ужином». Время при этом называется довольно точно «за час до обеда» или «полчаса после вечернего чая». Посему в каюту Володя попал «перед ужином», принял душ в усколзающем из-под ног мокром закутке рядом с унитазом и ушел пополнить и без того не слабые силы в столовую команды. После ужина, не смотря на усиливающуюся качку, состоялись политзанятия, на которых все мирно пытались бороться с дремотой и вникнуть в суть происходящих в свете последнего сьезда событий. Просветленые новым пониманием происходящего все так же дружно потянулись к ритульному вечернему чаю, где, несмотря ни на какие перемены в мировом соцлагере и происки империализма, меню не менялось десятилетиями – «В.ч. - ч.м.х.», было выстучано на машинке четвертым помощником. Ничего общего со Всероссийской чрезвычайной это сокращение не имело и означало всего лишь «Вечерний чай - чай,масло,хлеб». Потом еще долго спорили какой фильм поставить и, соответственно, смотрели его.

В каюту Володя добрался ближе к полуночи, когда судно уже уверено заваливалось с борта на борт и ходить по коридорам можно было только держась за поручни. И первое, что он услышал, еще не открывая двери, нарастающий рокот катящегося ядра и вслед за ним грохот удара в переберку вперемежку с чем-то стекляно-крошеным. Улучшив момент, когда судно завалилось не противоположный борт, он все же рискнул открыть дверь родного жилища. Убытки оказались не слишком значительными, но вместе с тем болезнеными. Вырвав замок закрытого рундука, ядро раскрошило все что было в зоне досягаемости на палубе. Неизвестно откуда вывалившаяся пепельница была измельчена на стекляную крошку, цветок, намертво прикрученый в горшке в углу валяллся бесформеной кучкой под диваном и земля была даже на кровати, куда она ни по каким законам логики и гравитации попасть не могла, сорваная дверь рундука все еще каким-то чудом криво свисала на последней оставшейся петле… Самое же паршивое заключалось в том, что стоящие в рундуке рулоны кристалона, основного на тот момент товара в списке «рейсового задания» каждого моряка, вывались на палубу и были густо перемазаны землей и посыпаны стеклом.

Кое-как поймав уворачивающееся ядро, Володя потом долго, далеко за полночь собирал пострадавшее имущество и пытался кое-как закрепить оборваную дверь… И грохот этого ядра, который в никакое сравнение не шел с разгоном, полученым от жены Любаши по приходу в родной Ильичевск при виде кое-как вытрушеного кристаллона, до сих пор стоял у Володи в ушах. … Правда, Любаша подобрела быстро и «доступ к телу», самая любимая часть жизни моряка под названием «возвращение в рейса», состоялся почти по рассписанию. И кристаллон Любаша с тещей вытрусили «как надо» во дворе под абрикосой на Слободке и все–таки спихнули каким-то перекупщикам то ли с Казани, то ли с Казахстана. И на дачу вновь поехали, и так ее и не достроили, хоть шашлычков и поели и сфотографировались. Но каждый раз услышав словосочетание «штормовая погода» Володя мрачнел и сразу вспоминал этот грохот…

…Попугай был мелким, невзрачно-серо-зеленым и безумно голосистым. Да и на полного попугая он не тянул, так себе - волнистый попугайчик. В Володиной каюте он оказался после недолгих мытарств по судну. Вначале он достался в наследство от собственой жены стармеху Женечке. Это красиво в кино или в рекламе, когда птичку в перевязаной лентами клетке, дарят на День Варенья – и глаза любимой блестят, и шампанское искрится, и гости счастливо смеются, и попугайчик оказывается ужасно умным, и, безумно картавя, исполняет “Happy birthday” с одесским акцентом вместе с гостями. Нет, конечно так оно и было, и шампанское, и повлажневшие глаза любимой, и радостный рев дюжины подпивших гостей. И даже какое-то нечленораздельное карканье перепуганого на смерть попугайчика. Но все это было в первый вечер. Второй же день начался не только с ужасного бодуна, но и с попыток поймать и загнать в клетку свободолюбивого сына джунглей. Хотя на самом деле был попугайчик сыном провонявшейся однокомнатной хрущобы, где проживал с семьей его побухивающий предыдущий хозяин, подрабатывавший на хлеб насущий разведением попугайчиков. Вы бывали когда-нибудь у разводителя дома? Не важно,что он разводит, собак, котов, попугайчиков или, не приведи, хомячков или свинок, пусть даже морских – поверьте мне, воняют они как настоящие. Оказавшись же один в большой старой постройки Жениной квартире, доставшейся вчерашней именнинице в качестве приданного путем длительных внутри- и внесемейных обменов от умершей бабушки Сони «которая еще помнила погромы», попугайчик почувствовал тягу к первооткрывательству и, как всякое дите природы, тут же клеймил вновь открытые просторы в свое пользование, или, проще говоря, гадил на каждом шагу. Кое-как загнав орущего от возмущения и страха попугайчика на прокуреную кухню, Женечка, ободрав локти и чуть не свернув шею, все-таки сумел накинуть на него полотенце в углу на шкафу, наведя переполох и шорох на давно прижившихся там тараканов, и препроводил слпротивляющуюся птицу в опрометчиво оставленую открытой вчера клетку. И потом еще долго отмывал следы «первооткрывательятва»…
А через пару недель, следуя строгой логике жизни и расписанию движения судов, Женечка принял дела на нашем судне. К концу двухнедельной стоянки в Одессе Женечкина подруга жизни устала от криков попугайчика и его беспокойной неудовлетвореной подростковой жизни настолько, что вопрос «или я – или это пернатое» встал на повестке семейного дня очень остро. Так попугайчик оказался в прокуреной, как собственая кухня, Женечкиной каюте. Потом во время какого-то застолья Женечка пожаловался на шумного сожителя и Володя, вполне трезво, несмотря на количество выпитого, сообразив, что попугайчик будет неплохим подарком «на халяву» дочке с рейса а заодно и Женечке услуга, предложил забрать пернатого к себе. История умалчивает, были ли какие-то сожаления в Женечкиной душе на следующее утро. И спросить уже особо не у кого – Женечка уже давным давно Эжен или Юджин и процветает на ниве частной охраны, охраняя более богатых вновьприобрентеных соотечественников где-то в Канаде. Наверное так же побухивает втихаря и ругает теперь капиталистов вместо коммунистов.

Так попугайчик оказался в Володиной каюте. Не долго мудрствуя лукаво нарек его Володя Кешей. Каюта Володина, хоть и предоставляла все необходимые для жизни услуги, включая отдельный санузел с душем и унитазом, по размеру не намного отличалась от Женечкиной кухоньки, посему клетку до поры оставили у Женечки. Чтоб создать приемлемые условия жизни не только себе, но и попугайчику, Володя натянул толстую веревку прямо над кроватью. Веревка была хорошей, настоящий сизаль, «органик продукт», как сказали бы сейчас, и ее пришлось просить у боцмана Кандзюбы. Учитывая важность мероприятия, попугайчик то все-таки стармеховский, веревка была выдана и даже закреплена собственоручно боцманом Кандзюбой. Что соотвественно и было обмыто подоспевшим вовремя определеным количеством казеного вина, выдаваемого экипажу под названием «тропическое» с расчета 200 мл в день. Соль заключалась в том, что бутылки были литровые, посему выдавался «тропикан» раз в 5 дней. Стоит ли разьяснять, что и выпивалось все за раз.

Время шло… Кеша отлично прижился в Володиной каюте, постепенно привык есть с руки и сидеть на плече. И со временем научился вполне даже прилично каркать «Кеша». Когда же время суток подходило к моменту, называемому в Испании или Италии «сиеста» а на судне просто «обеденый перерыв», Володя, быстро подхарчив, не раздеваясь заваливался на койку, а Кеша гордо усаживался на веревку и хранил удивительное молчание. К чести Кеши надо сказать, что оказался он птицей довольно чистоплотной, что редкость для попугаев, много мусора не создавал, так, пару сигарет разгрызет или ручку шариковую со скуки. И на кровать не гадил. По крайней мере, когда в ней был хозяин. И естестсвенные надобности, по большинству, сполнял там же, где и хозяин, то бишь в санузле. Попугай, конечно, не собака и не кот, на унитаз ходить не научишь, но и к обгаженому зеркалу со временем привыкаешь, вот только помазок мыть надо тщательно каждый раз да жиллетовский безумно дорогой на День Рожденья Любашей подареный станок прятать приходилось – от той же скуки Кеша клювом своим острым ухитрился повытаскивать черные резинки из серебристой ручки, перекусив для верности произведеный братьями желтыми шедевр бритвеного искусства в нескольких местах. Посему Володе долго пришлось бриться жилеттовским огрызком прикрученым к деревяной ручке от старой кисточки.

Сиеста сама по себе дело хорошее и приятное. Наиболее распространение она получила в Испании и Южной Италии, уходя корнями еще в Древний Рим. После раннего подьема с зарей и тяжкого труда в поте лица своего, отобедавшие сыны Пирриней или Римского полуострова прятались от полуденой изнуряющей жары в прохладу домов и предавались утехам любви и послеполуденного легкого сна. А где-то часам к 5 или 6, слегка перекусив, они собирались в кафе или просто на улицах, пили кофе или вино и , наслаждаясь днем сегодняшним, готовились ко дню грядущемую. И так всю жизнь… Прервать сиесту без особого повода мог рискнуть только законченый идиот или отчаяный наглец – горячие южане могли и пулю или кабаний жакан всадит в задницу нарушителя покоя. И даже называлось это по особому - «священное время сиесты».
Володя испанцем не был. Или хотя бы итальянцем. О чем свидетельствовала его одесская прописка на Слободке и широкое славянское лицо. Так же как и продолжительность его сиесты длиной в один час. Но неистребимое желание всадить пулю появлялось у него каждый раз, когда ровно в 12.55 Алик Корнилов выходил в эфир голосом Левитана. Но ружья на судне не было, как и любого огнестрельного оружия вообще. В свете борьбы с международным пиратством (до международного терроризма мы дожили только 20 лет спустя) первым делом запретили наличие на всех судах любого огнестрельного оружия. А для отражения атак пиратов широко рекомедовалось использовать вахты бдительности и противопожарные шланги. Даже ДОСААФовские мелкашки, когда-то служившие для сдачи моряками норм ГТО по стрельбе где-нибудь на крышке трюма, давным-давно изьяли. Посему досаду от прерваного сладкой дремы, где начиная со второй недели рейса к нему постояно приходила во сне то жена Любаша, то бойкая тальманша Ильичевского Трансфлота с последней выгрузки, Володя выливал в исконно русском «Козел». И где-то со второй же недели Кеша откликался на тяжелое пробуждение хозяина картаво – визгливым «Кеша – Козел»
- Да не ты козел, а он,- пытался внести ясность Володя, хоть ничего лично против Алика и не имевший,- а ты Кеша моряк у нас. Кеша – моряк!
Но Кеша в сложности человеческих взаимоотношений не вникал и еще долго после Володиного отбытия на развод и в токарку из-за закрытой двери каюты доносилось:
- Кеша-козел! Кеша-козел!!!

Шторм пришел вполне ожидано - его уже несколько дней показывали на факисмильных картах и в телексных прогнозах погоды, и о приближении его все тем же загробным голосом вещал Алик в своей послеполуденой сводке. Но оказался он гораздо сильнее предполагаемого. Случается это хоть и не часто, но регулярно. Прогнозисты тоже люди. И строят прогнозы на средних данных, а не на экстремальных. Нагруженое под завязку канадской пшеницей, выращеной нашими же соотечествениками, только уехавшими сто лет назад, судно стремительно кренилось и с захватыванием духа проваливалось между 12-метровыми валами, которые с трудом можно было назвать волнами. Вой штормового ветра было слышно даже в расположеной в глубине надстройки столовой. Впервые за много лет Володе было плохо – он укачался. Уже забытое, как армейская дедовщина в далеком прошлом, ощушение морской болезни вернулось с абсолютно ненужной свежестью. То ли сила природы оказалась выше выработаной годами привычки, то ли годы сказались… Да какие там годы, 30 с лишним - баловство. Взглянув на позеленевшего токаря-кладовщика, Женечка сразу понял, что толку от него на сегодня ноль, и отправил его с машины на свежий воздух задолго до трехчасового перекура, не забыв предупредить, что пропущеные часы придется отработать. Дружба дружбой а служба… Кое-как добравшись до каюты, Володя с трудом , прерываясь каждые несколько минут на стремительные броски в гальюн и долго отплевываясь от приступов рвоты, проверил, по привычке, как закреплен холодильник, в дополнение надежно привязав его бечевкой, любовно называемой на судне «кончиком», еще и к столу, и из последних сил посмотрел на наличие чего-либо бьющегося. Но еще с позавчера закрутки были аккуратно запакованы в холодильник вперемежку с банками из-под все того-же «Лечо», куда Володя заливал причитающееся ему «за работу во вредных условиях во время следования в тропической или приравненой к ней зоне» сгущенку. Забота о здоровье моряка, хоть и считалась мелочной и более бумажной, но была постояной и все-таки ощутимой – кроме упоминавшегося уже трипического вина, которое, кстати, можно было по желанию заменить на сок или сироп (вот только желающих не было никогда) всем работающим в машине причиталась еще и сгущенка. Вот здесь изюминка заключалась в том, что сгущенка выдавалась в трехлитровых банках сразу на всю машинную команду от стармеха Женечки до разгильдяя Вовки с Первомайска. Делили ж ее кто во что горазд, Володя же использовал заранее опустошеные и отмытые такие удобные банки из-под «Лечо» с закручивающейся крышкой. Пепельница тоже уже давно была металической, выточеной лично Володей и надежно прикрученой к переборке рядом с Троном размышлений или попросту унитазом. Перепуганый качкой, шумом и неестетсвенным состоянием хозяина, Кеша вначале пометался с шумом по каюте, но потом, не встретив никакой реакции, кроме нечленораздельного мычания, со стороны хозяина, уселся на веревку и с тоской смотрел на страдающего под ним Володю.

Вовка-разгильдяй нарисовался уже после ужина. Выражаясь по-военному «война войной, а ужин по расписанию» или проще шторм штормом а День Рождения у Вовки был сегодня. Посему в обед под шумок уже было раздавлено с «хлопцами» пару бутылок тропического, и ужин был пропущен преднамерено, а не из-за какой-то там качки, и повариха Вера Павловна уже засунула в духовку противень с «ножками Буша» (тогда старшего еще), и терпеливо жарила картошечку на огромной электросковородке в углу, и грибочки, припасеные с родного Первомайска женой Лариской, уже стояли в холодильнике, приправленые лучком, маслицем и чуть-чуть уксусом, не говоря уже о нескольких бутылках водки в морозилке и канистре голландского спирта РоялЬ, оставшегося еще с прошлого рейса ради такого исторического события, и ожидающего свой черед быть разбавленым до нужной кондиции… Вовка еще долго бы рассказывал о кулинарных и алкогольных изысках и находках предстящей гулянки, но, скрученый очередным приступом морской болезни, тезка опрометью нырнул в спасительные обьятия лучшего друга унитаза. Обескураженый таким оборотом, Вовка все же счел нужным предупредить, что водки надолго не хватит, и если заслуженый работник токарного станка не хочет начинать с теплого спирта, то пусть поторопится, и с тем и удалился.

Промучившись еще с полчаса на ускользающей из-под зада койке, Володя вполне реально оценил ситуацию, от лежания в каюте легче не станет, а «клин клином» как известно, так что глядишь и полегчает. Да и Вовка, хоть и парень свой в доску, обидется может. Кое-как приведя себя в порядок и даже сбрызнувшись слегка одеколоном, Володя успел как раз к торжественному моменту вручения именнинику огромной бронзовой медали и причитающегося ради такого момента теплых тостов Женечки и всей машинной команды с присоединившмся к ним почти всем экипажем. Медаль Володя выточил сам и даже выгравировал на ней полагающиеся к моменту фразы взятой напрокат у судового врача бормашиной. После традиционной первой, влитой Володей в себя сквозь сжатые зубы, действительно, как будто полегчало. Вторая пошла уже полегче, а через полчаса о недавнем недомогании напоминал только мерзкий, ничем несмываемый и несьедаемый металический привкус во рту.

Гулянка, не взирая на перепитии еще более разгулявшейся стихии, шла по накатаному пути. Гости, заполнившие в маленькой каюте все пространство от иллюминатора то гальюна, постепенно расслаблялись, количество выпитого быстро нарастало, к запаху пищи, алкоголя и дешевого одеколона все больше примешивался запах из-под мышек, потом кто-то закурил первым в корридоре… Через час раскрасневшиеся, в ручьях пота моряки лихо выплясывали дикую смесь рока, брейка и яблочко с приодетыми и подкрашеными ради такого случая судовыми дамами, окупировав кинолекционный зал за углом. Еще через час гулянка перешла в следующую фазу – гости разделилились не несколько неравных групп и отдыхали, кто как хотел, почти забыв об именнике и поводе. Одни продолжали пляски, другие вернулись за стол, и, подливая в опустевшие рюмки, возобновили бесконечный, как жизнь, спор «кто важнее – мотористы или матросы». Вскоре те, кто постарше, по возрасту и по званию, начали откланиваться и уходить – пора, мол, и честь знать, гулянка гулянкой а работа есть работа.

Ближе к полуночи тихо, не прощаясь, по-английски ушел и Володя. Сказалось не столько количество выпитого и сьеденого, сколько накопившаяся за последние дни усталость от плохого сна и бесконечной качки. Погода тем временем ухудшилась еще больше, судно уже буквально швыряло с борта на борт, вой ветра было слышно даже внутри надстройки. Путь в свою каюту тремя палубами выше Володя преодолел почти карабкаясь по широким трапам. Лифт, естественно, был отключен еще накануне – не приведи, застрянет кто в такую качку. Когда же, наконец-то, все повороты и перепитии пути остались позади и до каюты оставалось каких-то метров 10 корридора, Володя вдруг почувствовал, как в желудке вновь образовался мерзкий тугой узел, который рос и увеличивался по мере приближения к заветной двери и заполнял все тело, от головы до пяток. Нет, причиной была не возобновившаяся морская болезнь. Испытаный веками «клин клином» метод сработал и сегодня. Причиной был звук. Точнее сказать, даже не звук, а грохот. Грохот перекатывающейся из угла в угол битой посуды, переваливающейся волной жидкости и чего-то тяжелого и квадратного. Как два года назад. Все еще надеясь на чудо, что это не у него, что это в соседней каюте четвертого механика, который еще на вахте, или даже палубой выше у дока в лазарете, или вообще где-то на открытой палубе, Володя все же добрался до своей двери, даже не обратив внимания на пару синяков, полученых от столкновения с леерами, и забыв чертыхнуться. Но чуда не произошло. Грохот доносился именно из-за его двери. Открыв с третьей попытки дверь, Володя с тоской обозрел поле проиграной стихие битвы – на этот раз, не смотря на все предпринятые меры, сорвало сам холодильник. Толстые, сделаные собственоручно из сантиметрового стального уголка, крепления вырвало с переборки с мясом. Связаный в одно со столом, холодильник немного посопротивлялся, но стол, как альпинист в стяжке с гораздо более тяжелым партнером, не выдержал долго двойной нагрузки и его оторвало тоже. За пару часов все это превратилось в кучу гнутого метала и измельченого пластика, обильно сдобреную дикой смесью всех этих милых сердцу и желудку закруток, грибочков и сгущенки вперемешку с крошеным стеклом и опять же землей с кадки с фикусом, недавно стоявшей в углу. А над всем этим разгулом стихии носился офигевший от грохота, страха и темноты Кеша и орал дурниной:
- Кеша моряк! Кеша мор-р-р-р-ряк!!!

… Я с сожалением бросил последний взгляд на мокрый садик и забитую, не смотря на ранний час, улицу внизу, допил последний глоток кофе, забрал пустую чашку и направился к лифту. И вдруг что-то привлекло мое боковое зрение. Это был маленький волнистый попугайчик. Зеленый, как Кеша, он резко выделялся на фоне тонированых стекол небоскребов. Стремительно промчавшись в каком-то десятке метров от меня в лучах выглфнувшего солнца, он мгновено исчез в густых зарослях парка напротив, крикнув на прощание что-то очень пронзительное и картавое.

А мне все слышалось:
- Кеша моряк!
- Кеша мор-р-р-ряк!!!

11 февраля 2005г.
Timaru - Auckland